tes3m
Огастес Джон вспоминает о Парижской мирной конференции: «Произошедшая там встреча с Т.Э.Лоуренсом положила начало долгой дружбе. Он часто позировал мне в Париже и затем в Англии. Лоуренс действительно любил, когда его рисовали, и, казалось, всегда оставался чрезвычайно доволен результатом. Обычно он носил арабскую одежду и часто сопровождал эмира Фейсала, которого я рисовал несколько раз. Обычно они беседовали по-арабски, пока я работал, а порой к нам присоединялась и эта замечательная женщина Гертруда Белл. Однажды эмир давал званый завтрак, и я там присутствовал. Я никогда не ел ничего лучше: о, эти арабские сладости! За спиной принца стоял огромный негр с саблей. Этот человек, некогда раб, получил свободу от Фейсала: он, по словам Лоуренса, был готов умереть за своего господина. Лоуренс, конечно, был на приеме, и еще присутствовала одна француженка, о которой говорили, что она исследовала пустыню. Она попыталась вызвать Лоуренса на разговор, но безуспешно: на последнюю обращенную к нему реплику "Но, полковник, вы ведь обожаете ночи в Багдаде, не правда ли?" Лоуренс, не отрывая глаз от тарелки, ответил: "Они вонючие". Но Т.Э., кажется, в любом случае был неспособен находиться лицом к лицу с женщиной, за исключением одной-двух, вроде Гертруды Белл и Д.[Дорелия, гражданская жена Огастеса Джона]: с последней он разговаривал часами, когда позднее, бывало, навещал нас в Хэмпшире» ("My meeting here with T. E. Lawrence began a long friendship. He sat for me frequently in Paris and later in England. Lawrence actually enjoyed being painted and always seemed vastly tickled by the results. He habitually wore Arab costume and often accompanied the Emir Feisal, whom I painted more than once. The two would converse in Arabic while I worked, and sometimes that remarkable woman, Gertrude Bell, would join us. The Emir gave a luncheon party one day which I attended: I never ate so well: ah, those Arabian sweetmeats! Behind the Prince stood a gigantic Negro with a sword. This man, once a slave, had been liberated by Feisal: he would have died for his master, Lawrence told me. Lawrence was of the party of course, and there was a French woman, reputed to have explored the desert. She tried to draw out Lawrence but with no success: as a last appeal, 'Mais, mon colonel, vous adorez les nuits de Baghdad, n'est-ce-pas?' 'Elles sont puantes,' replied Lawrence, with his eyes on his plate. But T. E. seemed anyhow incapable of facing women — except for one or two such as Gertrude Bell, and D.: he would talk to the latter for hours at a time when later he used to visit us in Hampshire", Autobiography [of] Augustus John, 1975, p.266).
Еще Огастес Джон цитирует письмо Лоуренса: «Дорогой Джон, я дважды был на Вашей выставке и снова собираюсь туда сегодня днём. Видите ли, она обычно так переполнена, что произведения трудно рассмотреть. ... Вы назвали ее ужасной, но с Вами пока что согласился лишь один человек. Он был около 6 футов 6 дюймов ростом [больше 1.98] и кисло смотрел на картины, и наконец назвал их примерами нервного истощения с заметными следами кисти, и сказал, что Веласкес бы под ними не подписался. Он сказал это мне, и я предположил, что Веласкес был для этого слишком честен... Тогда он ответил, что, по его мнению, я пытаюсь быть умным. Он явно не пытался, но после этого не похоже было, что мы поладим. Ла Казати* совсем не такая, какой запомнилась мне в Вашем доме... краски гораздо ярче и вид не такой вампирский. В сущности, я даже не против жить с ней под одной крышей (с картиной, разумеется), хотя Бирмингемская художественная галерея и заявляет, что повесить ее там было бы нехорошо по отношению к местным женщинам. Видимо, это было бы неприлично, если я правильно помню Бирмингем» ("Dear John, I've been twice to your show, and am going again this afternoon. You see it's so crowded as a rule that things are difficult to see. ...you called it appalling - but only one person so far agrees with you. He was about 6 feet 6" high, and looked sourly at them, and at last said they were instances of nervous debility, all visibly brush-marked and that Velasquez wouldn't have signed any of them. He said it to me, and I suggested that Velasquez was too honest to do it . He then said he thought I was trying to be clever. He obviously wasn't : but after that we didn't seem to get on. La Casati is very different to what I remember of her in your house . . . much more lively in colour, and not vampirish so much. In fact I shouldn't object to living with her (the picture of course), though the Birm. F.A. Gallery say it would be bad for the women of the town to hang her there. It must be hot stuff if I remember Birmingham correctly, Ibid,p. 272).
* Имеется в виду самый знаменитый из трех портретов маркизы Казати работы Огастеса Джона.

1919 г.

@темы: образы ТЭЛ в искусстве, окружение ТЭЛ, отзывы о ТЭЛ